Короткие волны. Глава 7
Ленинград, август 1929
Финляндский вокзал оказался невысоким, жёлтым, с башней — меньше, чем Лёня почему-то ожидал. На площади перед ним стоял Ленин — бронзовый, на броневике, рукой показывал куда-то за Неву. Лёня посмотрел, куда указывает рука, и не увидел там ничего особенного: дома, провода, баржа на реке.
Пограничный контроль он прошёл ещё в Белоострове — паспорт с визой, рекомендация Ковалёва, штамп, сухой кивок. Финская сторона улыбалась, советская — нет.
Лёня вышел на площадь.
В этом городе он никогда не жил. Он был из Одессы — море, акация, пыль. Петербург был чужим, северным, столичным. Но сейчас, стоя на площади у Финляндского вокзала, Лёня почувствовал в воздухе что-то, для чего у него не было слова. Не узнавание — он здесь не бывал. Не ностальгию — не по чему.
На секунду ему показалось, что этот город может предъявить на него права — через язык, через воздух, через старые камни, через страну, из которой он уехал мальчиком.
Он машинально сунул руку во внутренний карман, нащупал паспорт: плотную обложку, твердый угол. Постоял так несколько секунд, пока площадь снова не стала просто площадью. Потом взял чемодан и пошёл к трамваю.
Трамвай до центра шёл через Литейный мост. За стеклом — Нева, широкая, серая, с баржами; потом Литейный проспект, мокрые фасады, вывески, люди у остановок. Город был знаком по открыткам и всё равно чужой: стены старые, буквы новые. «Ленсовет». «Облпотребсоюз». «Продовольственная лавка №4». Город носил новую одежду поверх старого тела.
На Невском — который, по путеводителю, назывался проспектом 25-го Октября, но кондуктор сказал «Невский» — Лёня пересел на трамвай к Исаакиевской площади.
«Астория» стояла на углу, напротив Исаакия. Мраморный пол, лепнина, пальмы в кадках — петербургские, дореволюционные. Портье заговорил по-французски прежде, чем Лёня выбрал язык. Швейцар — по-русски, но той вежливостью, которую держат для приезжих.
— Штейн, Леонид Яковлевич. По линии Амторга.
— Ожидаем. Номер триста двенадцать. Завтрак с восьми до десяти. Просьба не покидать гостиницу после одиннадцати вечера.
— Просьба?
— Рекомендация, — поправился портье. Без улыбки.
Номер был просторный, с высоким потолком и окном на площадь. На площади висел красный транспарант: «ПЯТИЛЕТКУ — В ЧЕТЫРЕ ГОДА».
Лёня разложил вещи. Костюм — в шкаф. Каталоги — на стол. Паспорт и деньги — во внутренний карман пиджака; пиджак не повесил, положил на кресло, ближе к себе.
Днём он ходил по городу. Данил сказал: будь скучным иностранцем, который приехал по делу. Витрины были полупустые. Очередь у булочной — женщина с хозяйственной сеткой, мужчина в кепке, двое мальчишек с портфелями. У Казанского собора он сел на скамейку, купил у мальчишки «Ленинградскую правду». Передовица — пятилетка. Урожай. Опера. Спорт. Он сложил газету, не дочитав.
Мимо прошёл мужчина с собакой на верёвке. Посмотрел на ботинки Лёни, на костюм, на сложенную не по-здешнему газету — и отвернулся.
Вечером — ресторан «Астории». Белые скатерти, серебро, официант в жилете. Меню — на французском и русском. Лёня заказал котлету и чай. Котлета была хорошая. Чай — тоже.
За соседним столиком сидели двое немцев — судя по разговору, инженеры.
Обсуждали турбину. Один рисовал на салфетке. Второй поправлял. Оба были в восторге — от турбины, от Ленинграда, от самих себя.
— Unglaublich, — сказал первый. — Die Turbinenfabrik ist fantastisch. Die Russen bauen in einem Jahr, wofür wir drei brauchen.
Лёня не говорил по-немецки, но «fantastisch» понял. И «drei Jahre» — три года.
Он допил чай и поднялся в номер.
Завтрак подавала буфетчица — женщина лет сорока, тёмные волосы, аккуратная. Лёня заказал кофе. Она подняла бровь.
— Вы говорите по-русски?
— Немного. Давно уехал.
— Откуда?
— Из Одессы.
Буфетчица улыбнулась — впервые с тех пор, как Лёня сюда заселился. За последний год Одесса успела стать в советских журналах не просто городом, а интонацией: южной, шумной, находчивой. Буфетчица, наверное, никогда там не была. Но слово ей нравилось. Она поставила чашку, спросила, с сахаром ли, и ушла.
Лёня пил кофе и думал, что Данил предупреждал не говорить по-русски с незнакомыми.
В субботу он ходил по городу. Вышел на набережную Невы — тот же гранит, что на открытках, та же вода. Посмотрел на Петропавловскую крепость через реку. Золотой шпиль, серые стены. Там, внутри — тюрьма. Или бывшая тюрьма. Или не бывшая.
На Литейном был книжный. Не государственный: на стекле от руки — «Книги. Кооперативное т-во». Внутри пахло бумагой и пылью, той, что суше обычной. Лёня постоял в дверях дольше, чем собирался.
За прилавком сидел старик в нарукавниках, перевязывал стопку бечёвкой. Поднял глаза, кивнул, вернулся к бечёвке. Покупателю смотреть не запрещалось.
Полки были разные. Учебники, брошюры, подшивки. На одной — старые корешки, золото стёрлось. На другой — новые, тонкие, в бумажных обложках, издательство «Земля и фабрика». Жюль Верн стоял на нижней. «Дети капитана Гранта», «Двадцать тысяч лье», «Таинственный остров» — серая бумага, без золота. Но иллюстрации те же, что в Одессе, на полке Наума: корабли, карты, люди на палубе.
Старик завернул книгу в серую бумагу, перевязал бечёвкой — тем же движением, что вязал стопку. Сказал цену. Лёня дал деньги не торгуясь, по-английски сказал «thank you». Старик посмотрел — на костюм, на чужое «thank you», на книгу на русском языке, — и ничего не сказал. Завязал последний узел.
В воскресенье шёл дождь. Собор стоял в дожде серый, без купола — купол исчез в облаке. Лёня сидел в номере и читал «Таинственный остров» — впервые за десять лет. Те же слова, что Костя читал вслух в магазине Левина, тихо, для своих. Теперь — про себя.
В понедельник утром портье передал записку: «Сегодня в четырнадцать часов. ЦРЛ, Лопухинская, 14а. Вас встретит товарищ Семёнов.»
Лёня сложил записку. Проверил портфель: каталоги, рекомендация Ковалёва.
Он надел костюм и посмотрел в зеркало. В зеркале стоял американский поставщик: приехал по делу, считает прибыль, на остальное ему всё равно. Лёня поправил галстук, чтобы поставщику было что поправить, и спустился.
На площади было светло. Трамвай до Петроградской стороны шёл через мост. До двух оставалось слишком много времени для ожидания и слишком мало для спокойствия.