Короткие волны. Глава 2, часть 1

Бруклин, июль 1929

Между шестью и семью Лёня любил свой Бруклин больше всего.

Днём Бруклин был деловитый, шумный, полный людей, спешивших с таким видом, будто знали зачем. Ночью он притворялся опасным. А в этот час просто был — район, улицы, дома, граммофон где-то на третьем этаже, лай собаки.

Магазин стоял на Montague Street, в Бруклин-Хайтс. Над дверью — вывеска:

STEIN RADIO SUPPLY
Demonstrations • Installation • Shortwave

Буквы Лёня заказывал золотые. Теперь они были скорее жёлтые, но если встать правильно и прищуриться — ещё годились.

В витрине стояли два приёмника.

Слева — аккуратная консоль в ореховом корпусе, достаточно красивая, чтобы человек, пришедший за лампой за доллар двадцать, на минуту начинал думать о собственной гостиной. Радио как мебель. Радио как обещание, что будущее будет стоять у тебя дома, рядом с креслом и торшером.

Справа — улучшенный Лёней коротковолновый Pilot Super-Wasp. Открытое шасси, сменные катушки, две шкалы, отдельный блок питания и провода, которые покупатели предпочитали не замечать. Это был аппарат не для всех: для тех, кто сначала спрашивал не цену, а диапазон.

Первый приёмник обещал музыку после ужина.

Второй — чужие страны, если хватит терпения, и чужие континенты, если повезёт.

Между ними — карта мира и табличка:

Shortwave Evenings — Thursday 8 PM

Под картой висели QSL-карточки — почти два десятка: Эйндховен, Челмсфорд, Берлин, Монреаль. Одна, из Сиднея, была Лёниной гордостью. Между аккуратными типографскими карточками выделялась самодельная — от радиолюбителя из Манчестера, которого Лёня услышал прошлой зимой на сорока метрах.

QSL — heard in Brooklyn, N.Y.

Эта нравилась Лёне больше остальных. От вещательных станций приходили официальные подтверждения. От радиолюбителя — подтверждение человеческой связи.

---

К восьми подтянулись свои.

Первым, как всегда, пришёл доктор Вайс — стоматолог из Бруклин-Хайтс, шестьдесят два года, лысый, с большими мягкими руками, которые на работе лезли людям в рот, а здесь крутили ручку настройки с хирургической осторожностью. Вайс ходил к Лёне по четвергам уже полтора года. Радиолюбителем он стал случайно: купил у Лёни приёмник для жены, жена не заинтересовалась, и приёмник остался у Вайса. Теперь Вайс ловил Лондон и Париж, записывал время и длину волны в тетрадку и считал это лучшим хобби, которое у него было в жизни.

За ним — Фельдман, молодой адвокат, двадцать шесть лет, худой, в очках, всегда с портфелем. Фельдман интересовался не схемами, а последствиями: кому принадлежит эфир? Можно ли запатентовать частоту? Что будет, когда радиостанций станет больше, чем частот? Лёня любил его вопросы — казалось, они были из будущего.

Потом — Нэйтан Хоровиц, инженер с завода Эдисона в Вест-Ориндже. Хоровиц приезжал из Нью-Джерси, полтора часа на поезде, и это говорило о нём больше, чем его визитная карточка. Он приносил новости: какие лампы выходят, что слышно про телевидение, кто что строит, какие схемы в журналах врут, а какие врут чуть меньше.

И двое любителей — супруги Мэллой, Том и Дороти. Том был бухгалтером, Дороти — учительницей музыки. Они купили у Лёни приёмник на годовщину свадьбы и с тех пор приходили вместе. Дороти слушала музыку, Том записывал позывные. Они сидели рядом на маленьком диване и делили одну пару наушников, хотя Лёня давно подключил динамик.

Лёня налил кофе из большого медного кофейника, который стоял на стойке. Чашки были разные — в магазине почти всё было разное. Лёня покупал по штуке и каждую вещь обдумывал.

— Итак, — сказал он. — Сегодня попробуем Голландию.

— Опять Голландию? — спросил Фельдман.

— Голландия отвечает на письма, — сказал Вайс.

— Не письма, — поправил Хоровиц. — Отчёты о приёме.

— Для меня всё, что отправляется в конверте, — письмо, — сказал Вайс.

Лёня достал с нижней полки деревянную коробку. Он сделал её сам: пять отделений, пять бумажных наклеек:

14–27
26–50
50–100
100–200
200–500

В каждом отделении лежала пара медных обмоток на тёмных каркасах — маленькие, аккуратные, почти игрушечные.

Он взял пару катушек из первого отделения и вставил их в гнёзда Super-Wasp. Осторожно, двумя пальцами. Лёня всегда менял катушки так, будто им было больно от неловкого обращения.

— А почему двадцать пять? — спросила Дороти.

— Потому что там сегодня может быть Эйндховен.

— Я понимаю, что это работает, — сказал Фельдман. — Я не понимаю, почему это работает. Как Голландия оказывается у вас в магазине?

Лёня включил питание. Лампы начали прогреваться — сначала тускло, потом ровнее. В комнате появился лёгкий запах нагревающейся пыли и лака.

— Голландия здесь не оказывается, — сказал Хоровиц. — Здесь оказывается её след. Станция в Эйндховене заставляет электричество дрожать. Антенна выбрасывает это дрожание в воздух. Наша антенна ловит всё сразу: Голландию, Питтсбург, морзянку, соседний трамвай, плохую погоду и, возможно, Господа Бога, если Он передаёт на двадцати пяти метрах.

Вайс поднял палец.

— Если Господь передаёт, я хочу QSL.

— Будете за мной в очереди, — улыбнулся Лёня.

Хоровиц кивнул на приёмник:

— Катушка выбирает диапазон. Ручка настройки ищет точное место. Лампы усиливают то, что нашлось. Детектор возвращает звук.

— И всё? — спросил Фельдман.

— И терпение, — сказал Лёня. — Без терпения это просто мебель с проводами.

---

На столике рядом с приёмником лежал журнал приёма — толстая тетрадь с чёрной обложкой. На первой странице Лёня написал:

Stein Radio Supply
Shortwave Evenings
Reception Log

Журнал вёл Вайс. Сначала писал по-человечески: «слышно хорошо», «много треска», «пропадает». Потом Хоровиц научил его радиолюбительским сокращениям, и тетрадь стала выглядеть как судовой журнал:

QSB — замирание сигнала, QRN — атмосферные помехи, QRM — мешает другая станция.

Теперь Вайс открыл тетрадку на чистой странице и написал дату.

Thursday, July 18, 1929
Receiver: Pilot Super-Wasp
Aerial: roof wire, Montague Street

— Пишите, — сказал Лёня. — Восемь семнадцать. Двадцать пять метров. Пробуем PCJ, Holland.

— PCJ или PCJJ? — спросил Хоровиц.

— Они сами, кажется, не решили, — сказал Лёня. — Пишите PCJ. Если пришлют карточку с двумя J, будем считать, что Голландия знает лучше.

Он повернул ручку настройки.

Сначала был только шум. Точнее, несколько шумов: сухой треск, низкое гудение, дальний свист, короткие иголки морзянки. Потом — тишина. Потом снова треск, но другой, как будто кто-то рвал бумагу в соседней комнате.

Лёня повернул ручку на волосок назад.

— Вот, — сказал Хоровиц.

— Нет, — сказал Лёня. — Слишком сильный. Это где-то рядом.

— Рядом — это где?

— Для радио? Ну, Питтсбург уже рядом.

Он чуть убавил регенерацию, потом снова прибавил. Super-Wasp заскрипел тонким свистом, ушёл в самовозбуждение, Лёня вернул ручку назад.

— Что это было? — спросил Том.

— Приёмник решил, что он передатчик, — сказал Хоровиц. — Это у него проходит.

Лёня крутил дальше.

Стрелка ползла по шкале. Треск. Шорох. Морзянка. На секунду вынырнул американский голос — сильный, ясный, почти местный.

— Питтсбург, — сказал Хоровиц.

— Не пойдёт, — сказал Вайс.

Лёня улыбнулся и повёл ручку дальше.

И вдруг, как из-под воды, появился оркестр.

Сначала только намёк на музыку — две ноты, провал, шипение, снова две ноты. Потом голос. Мужской, с акцентом. Английские слова, потом, кажется, голландские. Потом музыка стала плотнее, вышла из шума и на секунду заняла комнату.

— Есть, — сказал Лёня.

Все замолчали.

Вайс наклонился к журналу.

— Сила? — спросил он шёпотом.

— Fair, — сказал Хоровиц. — Сильное QSB.

Вайс записал:

8:24 PM — PCJ Holland — music, male announcer — fair — QSB heavy

Дороти закрыла глаза.

Том перестал шуршать бумагой.

Фельдман смотрел не на приёмник, а на карту мира.

Голландия. Ночь в Эйндховене — вечер в Бруклине. Оркестр играл за четыре тысячи миль, сигнал уходил вверх, отскакивал от неба, падал на провод, натянутый между трубами на крыше Montague Street, проходил через катушку, лампы, детектор, Лёнины переделки, и выходил из динамика тихим, шуршащим, живым.

— Каждый раз, — сказал Вайс, — каждый раз, когда получается, мне кажется, что я делаю что-то запрещённое. Подслушиваю.

— Не подслушиваете, — сказал Лёня. — Они для вас играют. Просто не знают, что вы слушаете.

— А если бы знали?

— Играли бы громче.

---

Лондон в тот вечер не дался. На тридцати одном метре были свист, морзянка и какой-то немецкий голос, который появлялся только затем, чтобы снова исчезнуть. Вайс записал: «poor, uncertain» — и поставил вопросительный знак.

После десяти гости стали расходиться.

Вайс пожал Лёне руку — как всегда, мягко, обеими руками.

Фельдман забыл портфель и вернулся. Хоровиц задержался у двери.

— Лёня, я тут подумал. У нас через поставщиков появилась партия ламп UY-227, маленькая, двадцать штук. Со скидкой. Если хотите — могу устроить.

— Хочу.

— В пятницу позвоню.

— Спасибо, Нэйтан.

Хоровиц посмотрел на Super-Wasp.

— Всё-таки надо вам нормальный усилитель поставить. Этот ваш каскад…

— Что?

— Работает. Но это не значит, что он правильный.

— Главное, чтобы Голландия об этом не узнала.

Хоровиц усмехнулся и ушёл.

Супруги Мэллой вышли последними. Дороти обернулась в дверях.

— До следующего четверга?

— До четверга.

---

Закрытие магазина было ритуалом.

Сложить журналы. Убрать чашки — посетители оставляли их в самых неожиданных местах. Закрыть коробку с катушками. Выключить блок питания. Погасить лампы по одной, кроме зелёной на столике с журналами; её Лёня выключал последней — она давала тот свет, который ему нравился в салоне к концу вечера.

В открытом журнале на верхнем листе была реклама Victor RE-45.

Радио-электрола. Двести семьдесят пять долларов без ламп. Ореховый корпус. Встроенный проигрыватель. «Micro-synchronous tuning» — так было напечатано в проспекте, и Лёня не переводил это даже для себя.

Лёня заказал два аппарата.

Хоровиц сказал — безумие. Но у Фельдмана был клиент в Бруклин-Хайтс, мистер Апдайк с Pierrepont Street просил оставить за ним второй, а ещё трое записались «посмотреть, когда придёт».

В июле тысяча девятьсот двадцать девятого люди покупали будущее в ореховых корпусах.

Лёня закрыл журнал и выключил зелёную лампу.

Свет в магазине упал до уличного, жёлтого, проникающего через витрину.

Лёня включил Super-Wasp снова — тихо, только для себя. Голландия ушла. Лондон не давался. На сорока метрах кто-то звал кого-то — короткие и длинные вперемешку, слишком быстро для усталого слуха, потом сорвался в шум.

В дверь постучали.

Глава 2, часть 2 >

---