Короткие волны. Глава 3
Одесса, 1915
Осень в Одессе пахла каштанами, морем и чуть-чуть дымом из труб, потому что в октябре начинали топить, и дым из печных труб ложился на город как второе небо — низкое, ленивое, пахнущее углём и чьим-то обедом.
Реальное училище Святого Павла стояло в Лютеранском переулке — трёхэтажное, каменное, с широкими окнами и гулким коридором. Училище было лютеранское, но одесское: в коридорах смешивались русская речь, немецкие фамилии, идиш, греческие интонации и тот южный говор, в котором город спорил с деревней, портом и базаром.
Урок математики. Аркадий Михайлович писал мелом на доске. Мел крошился. Доска была серая.
x⁴ − 5x³ + 6x² − 5x + 1 = 0
— Уравнение возвратное, — сказал Аркадий Михайлович. — Делим на x².
Он провёл черту и написал ниже:
x² − 5x + 6 − 5/x + 1/x² = 0
— Теперь обозначим x + 1/x за z.
— Почему? — спросил Лёня Штейн.
Аркадий Михайлович посмотрел на него поверх очков.
— Почему — что?
— Почему именно x + 1/x? Откуда мы это взяли?
— Потому что так устроена задача, Штейн.
— Но откуда мне знать, как она устроена, если я вижу её первый раз?
— Из опыта, Штейн. Из практики. Из того, что вы решите достаточно задач и начнёте видеть.
— А если не начну?
— Тогда, — сказал Аркадий Михайлович, — вам лучше подумать о другой профессии.
Класс засмеялся — не зло, а так, как смеются, когда учитель пошутил и можно выдохнуть.
— Вы показали фокус, — сказал Лёня. — Только не показали, откуда взялся кролик.
Аркадий Михайлович почти улыбнулся.
— В математике, Штейн, кроликов не выдают. Их находят.
Лёня усмехнулся и сел.
Отец — часовщик на Ришельевской — записал его в реальное, потому что гимназия стоила дороже, а у реального была математика и физика. Лёня верил, что с их помощью можно объяснить почти всё: прибор, расписание поездов, цену билета, чужой поступок, даже человека. Нужно только понять, какие величины связаны между собой.
За соседней партой Миша Воронов смотрел на доску и не смеялся. Он видел симметрию сразу: первый коэффициент отвечал последнему, второй — предпоследнему, середина держала всё, как ось. Уравнение как будто складывалось пополам. Нужно было только понять, где сгиб.
Мишин отец — инженер на заводе РОПиТ — считал реальное училище единственным разумным выбором для мальчика, который собирался строить.
У окна Данил Коваленко рисовал на полях тетради. Паровой кран с третьего причала — тот, что поставили в августе. Железная стрела, трос, лебёдка. Отец — бригадир портовых грузчиков — увидев кран, сказал «ну ничего себе», что у отца означало высшую степень восхищения.
Данил рисовал его уже третий день и не мог понять, как стрела крепится к основанию. Видел снизу, а нарисовать нужно было сбоку, и от этого кран на бумаге получался кривой.
На первой парте Костя Гольдберг решал в тетради задачу из завтрашнего домашнего задания. Учебник стоял перед ним как ширма. Дома у Кости было тесно — мать, отец-закройщик, двое младших в одной комнате. За учёбу платила община: Костя получил место по конкурсу, первый в списке, и держался за него так, как держатся за вещи, которые могут отнять.
Звонок прозвенел коротко и радостно, будто сам был рад, что урок кончился.
На улице было тепло. Тот сорт октябрьского тепла, который бывает только в Одессе: воздух мягкий, свет золотой.
Из училища они вышли вместе и тут же заняли весь тротуар.
— Ты неправ, — сказал Миша.
— Я неправ? — Лёня обернулся. — Я задал нормальный вопрос.
— Нормальный. Но способ правильный. Просто Аркадий Михайлович его не совсем объяснил.
— А как надо?
Миша остановился.
— Оно складывается. Первый член с последним, второй с предпоследним. Как лист бумаги.
— Ты сейчас объяснил хуже Аркадия Михайловича, — сказал Лёня.
Миша нахмурился.
— Потому что вы не смотрите.
— Если бы уравнения были кранами, — перебил Данил, — я бы их понимал. У крана видно, как всё крепится. А у уравнения — не видно.
— У уравнения тоже видно, — сказал Миша. — Просто другим способом.
На тротуаре лежали каштаны — круглые, блестящие, тёмно-коричневые. Данил поднял один, повертел в пальцах, положил в карман. Каштан был гладкий, тяжёлый, и хорошо лежал в ладони.
Магазин Левина помещался между аптекой и часовой мастерской, и с улицы выглядел так, будто его сжали с двух сторон, и он от этого стал у́же, но выше. В витрине уже неделю стояли «Дети капитана Гранта» в красном переплёте, издание Вольфа, иллюстрации Риу. Лёня видел книгу каждый день по дороге домой и каждый день говорил, что когда-нибудь купит.
— На какие деньги? — спрашивал Данил.
— Придумаю что-нибудь.
— Ты всегда что-нибудь придумываешь.
Колокольчик. Дверь. Запах бумаги, клея и книжной пыли, которая пахнет иначе, чем обычная: суше, старше.
Наум Левин — невысокий, в очках, типографская краска на пальцах — посмотрел на них.
— Если опять только смотреть, смотрите осторожно.
— Мы осторожно, — сказал Костя.
— Ты, Гольдберг, осторожно даже дышишь. Я не про тебя.
Они прошли к стеллажу с Жюлем Верном. Третья полка слева. Те же «Дети капитана Гранта» — попроще, без золота, но те же иллюстрации: корабли, карты, люди на палубе.
— Красиво, — сказал Миша.
— Красиво, — согласился Лёня. — Представляешь, если бы можно было вот так — сесть на корабль и поплыть. Куда хочешь. Без расписания, без билетов. Просто поплыть.
— Без билетов не пустят, — сказал Миша.
— Это детали, — сказал Данил.
Они стояли и листали. Данил подошёл ближе. Костя тоже. Наум прошёл мимо и ничего не сказал.
Они стали приходить. Сначала — к витрине, потом — к Жюлю Верну, потом — просто так. Наум сначала ворчал, потом принёс стул, потом — второй, потом сказал: «На пол садитесь, только не на книги.» Костя читал вслух — тихо, для своих. Данил слушал. Лёня смотрел на иллюстрации. Миша сидел рядом.
Мира появилась в компании не сразу.
Дочь Наума — двенадцать лет, коса через плечо, тёмные глаза. Она ходила по магазину с тряпкой и вытирала полки, а когда мальчишки приходили, смотрела на них так, как смотрит кошка на голубей: с интересом, но без намерения дружить.
— Вы опять, — говорила она. — Опять ничего не купите. Опять что-нибудь помнете.
— Мы не мнем, — говорил Костя.
— Страница сорок семь. Загнута.
— Это не я!
— Верхний угол. Левый. Тебя зовут Костя, и ты левша. Загибал левой рукой.
Костя был левша. Она была права.
Данил однажды назвал её Айртоном. Между делом, на ходу. В «Детях капитана Гранта» Айртон был предателем, человеком, от которого лучше держаться подальше. Сказал и забыл.
Мира не забыла.
Через неделю на полке появился «Таинственный остров». Книга чуть выдавалась вперёд среди остальных.
Костя взял. Открыл. Начал читать — тихо, для своих.
Пятеро, воздушный шар, буря, остров. Люди, у которых ничего нет, строят всё из того, что есть. Инженер, моряк, журналист, мальчик. Каждый делает то, что умеет.
А потом — Айртон. Там Айртон был уже другим: сломанный, одичавший, почти потерянный, но всё-таки возвращённый к людям. И ставший своим.
Костя дочитал до этого места и остановился. Посмотрел туда, где стояла Мира — у стеллажа, с тряпкой, спиной к ним.
— Мира, — сказал Миша.
Она обернулась.
— Спасибо, Айртон.
Она ничего не сказала. Но тряпку положила, и села рядом — не в круг, а чуть в стороне, — и осталась.
После этого имена появились сами.
Лёня стал Сайресом — потому что первым говорил, что невозможное можно устроить, а потом начинал считать, сколько это стоит.
Данил стал Пенкрофом — потому что знал про верёвки, причалы, краны, узлы и всё, что держится не на словах, а на руках.
Костя стал Спилетом — потому что читал вслух и запоминал лучше всех.
Миша был Гербертом, хотя спорил, что Герберт слишком молодой и вообще не главный. Ему отвечали, что спорить поздно.
Мира осталась Айртоном — сначала назло, потом уже по праву.
Магазин они назвали Гранитным дворцом. Наум приносил чай с мятой в стаканах с трещинами. Каштаны падали за окном. Костя читал. Ветер дул с моря.
Однажды Наум вышел из-за конторки с листком бумаги и карандашом.
— Мне нужна новая печать, — сказал он. — Старая совсем стёрлась. Гравёр на Ришельевской берёт три рубля. Я думаю — что на ней нарисовать.
Он положил листок на прилавок. На листке было написано: «Книжный магазинъ Н. Левина. Одесса.» Круг, внутри круга — пустое место.
— Тут должно быть что-нибудь, — сказал Наум. — Картинка. Или буква. Или что-нибудь.
— Книга, — сказал Костя. — Раскрытая. Это же книжный магазин.
— Книга — скучно, — сказал Данил. — У всех книга. Поставьте корабль. Мы в Одессе. В порту.
— Это книжный магазин, — сказал Костя. — Не пароходная контора.
— А «Дети капитана Гранта» — это про что? Про корабль. А «Таинственный остров»? Тоже про корабль. Половина книг на вашей полке — про корабли.
— Это на вашей полке, — сказал с улыбкой Наум.
— Всё равно, — сказал Данил. — Книга просто лежит. А корабль куда-то идёт.
Лёня смотрел на пустой круг на листке.
— Парусник, — сказал он. — Маленький. Одна мачта. Как шлюпка, на которой можно уплыть куда хочешь.
— Куда хочешь — это далеко, — сказал Наум.
— В этом и смысл.
Наум поднял глаза на Лёню поверх очков.
— Миша, — сказал Наум. — А ты что думаешь?
Миша не ответил. Он рисовал.
Повернул листок. Силуэт. Одна мачта, корпус в три линии. Маленький, лёгкий.
Наум взял листок. Повертел.
— Вот это и поставим.
Через неделю Наум принёс готовую печать. Латунная головка на деревянной ручке, тёмное дерево, приятное в ладони. Он поставил первый оттиск на лист бумаги — фиолетовый, чёткий. Круг. Внутри — «КНИЖНЫЙ МАГАЗИНЪ Н. ЛЕВИНА · ОДЕССА». А в центре — маленький парусник. Одна мачта, паруса. Силуэт, плывущий вправо.
— Ну? — сказал Наум.
Данил кивнул: корабль. Лёня улыбнулся: маленький. Миша сравнил со своим рисунком — похоже. Костя добродушно пожал плечами.
Наум убрал печать в ящик конторки.
Вечером, когда мальчишки разошлись и магазин закрылся, Мира открыла ящик. Достала печать. Подержала в руке. Положила обратно. Закрыла ящик.
Лёня сидел в пустом салоне Stein Radio Supply на Montague Street и смотрел на витрину.
Другое время, другая страна, другая витрина.
На стекле отражалась карта мира. В центре карты не было маленького парусника, но Лёня почему-то увидел именно его.
Они встретились в парке у Бруклинского моста, на скамейке. Утро, будний день, голуби, один старик с газетой.
— Я еду, — сказал Лёня.
— Знаю, — сказал Данил.
— Откуда?
— Люди, которые говорят «нет», говорят «нет».
Лёня сел рядом. Некоторое время они молчали.
— Хорошо. Идея такая: ты едешь в Союз как американский торговец радиооборудованием, из бывших. Amtorg в Нью-Йорке, на пятой авеню, оформляет визу.
— Я должен предложить поставки?
— Да. Лампы, компоненты, измерительные приборы. Всё, что звучит правдоподобно.
— А дальше?
— Дальше ты должен увидеть Мишу. Не спасать на месте. Не говорить лишнего. Дать ему понять, что ты пришёл от друзей. Что есть люди, которым можно довериться.
— Твои люди.
— Мои.
— А семья? Ты говорил, у него семья и ребёнок.
— Семья — моя забота.
— Это всё?
— Это всё, что тебе нужно сейчас знать. Чем меньше ты знаешь о моей части, тем больше у неё шансов.
Лёня кивнул.
Данил встал. Лёня тоже. Они не обнялись. Данил кивнул и пошёл к выходу из парка.
Лёня смотрел, как он уходит — в пальто, со стёртыми каблуками.