Короткие волны. Глава 5
Атлантический океан, август 1929
Pier 54 в августе пах рыбой, мазутом и чемоданами.
Лёня стоял на пристани с портфелем в одной руке и чемоданом в другой — чемодан маленький, коричневый, купленный на Fulton Street за три доллара. В чемодане: два костюма, бельё, бритва, свеженапечатанные каталоги Stein Radio Supply. В портфеле: паспорт, билет, рекомендация Ковалёва из Amtorg, деньги — триста двадцать долларов наличными и дорожные чеки ещё на двести. Всё, что было на счету магазина после оплаты июльских поставок.
Пароход TSS Tuscania стоял у пирса — большой, чёрный, с белой надстройкой и красной трубой Cunard. По трапу поднимались люди с чемоданами — больше чемоданов, чем людей — каждый нёс по два, по три.
Лёня поднялся. Матрос проверил билет, показал направление. Палуба B, каюта 47, правый борт.
В последний раз он был на пароходе в девятнадцатом году. Тогда шли из Константинополя, в трюме, на мешках, без билетов — с отцом, матерью и сестрой. Мать всю дорогу держала его за руку — единственное, за что можно было держаться.
Каюта — маленькая, две койки одна над другой, умывальник, иллюминатор. Сосед уже был внутри: мужчина лет пятидесяти, лысый, в жилете, раскладывал вещи с аккуратностью коммивояжёра.
— Фрэнк Бейли, — сказал он и протянул руку. — Кливленд.
— Леонид Штейн. Бруклин.
— О! Бруклин. Близко. А я из Кливленда — добирался до Нью-Йорка почти сутки. Вы тоже по бизнесу?
— По бизнесу.
— Я — швейные машинки. Singer. Европейские представительства. Еду в Лондон, потом в Гамбург, потом обратно. Два месяца. — Бейли повесил пиджак на крючок. — А вы?
— Радио. Поставки.
— Радио! — Бейли оживился. — У меня дома Atwater Kent, Модель 55. Жена слушает каждый вечер. Прекрасный аппарат.
— Хороший приёмник, — кивнул Лёня.
— А вы, значит, продаёте?
— Продаю и поставляю. Коротковолновые.
— Коротковолновые — это которые далёкие?
— Это которые далёкие.
Бейли кивнул с уважением человека, который не понимает, но ценит, когда другие понимают.
Пароход отошёл в полдень. Лёня стоял у борта и смотрел, как Нью-Йорк уменьшается. Статуя Свободы, потом — линия небоскрёбов, потом — дым, потом — ничего. Океан начался незаметно, как начинается всё большое: сначала — ещё виден берег, потом — уже нет, и невозможно сказать, в какой момент он исчез.
За обедом в салоне второго класса — длинный стол, белая скатерть, салфетки в кольцах — Лёня сидел рядом с Бейли и напротив пожилого англичанина, представившегося «мистер Крауч, Лидс». Крауч ехал домой из командировки и разговаривать не хотел. Бейли разговаривать хотел.
— Слышали про Bremen? — спросил Бейли. — Немцы побили рекорд. Четыре дня, семнадцать часов. Мы идём семь. Разница — почти вдвое.
— Мы не торопимся, — сказал Лёня.
— Я — тороплюсь, — сказал Бейли. — Два месяца на Европу. Каждый день на воде — день минус.
— Для меня каждый день на воде — день подумать.
Бейли посмотрел на него.
— Вы — из тех, кто думает. Я — из тех, кто делает. Между нами океан.
— Океан можно переплыть, — сказал Лёня.
Крауч из Лидса тихо ел суп и делал вид, что не слушает.
Дни на пароходе были одинаковые.
Утром — завтрак в салоне. Кофе, тосты, джем. Бейли за завтраком рассказывал про швейные машинки: какие продаются в Праге, какие в Берлине, чем европейский рынок отличается от американского. Лёня слушал, потому что Бейли знал то, чего Лёня не знал: как быть торговцем за границей.
— Главное, — говорил Бейли, — не спорить о политике. Никогда. Ни с кем. Вы приехали продавать машинки, а не обсуждать Версальский договор. Немцы злятся, французы злятся, англичане делают вид, что им всё равно. А вы — улыбаетесь и показываете каталог.
— А если спросят моего мнения?
— “Я из Бруклина”. Этого достаточно. В Европе «Бруклин» — это как «луна». Далеко и интересно.
Он намазал джем на тост, подумал и добавил:
— С русскими, говорят, иначе.
Лёня поднял глаза.
— Иначе — как?
— Они не покупают вещь. Они покупают возможность сделать такую же вещь самим. Станки, турбины, тракторы, электрические штуки, телефонные станции, целые заводские линии. Всё, что можно поставить в ящик, привезти, разобрать, измерить и повторить. У меня знакомый из General Electric говорит: с ними нельзя разговаривать как с обычными клиентами. Обычный клиент спрашивает: сколько стоит и когда доставите. Русский спрашивает: из какой стали винт, сколько человек нужно для обслуживания и можно ли посмотреть чертёж.
— Это плохо?
— Это честно. Они строят страну как фабрику. Или фабрику как страну — я пока не понял.
Бейли отпил кофе.
— Вы им радио хотите продавать?
— Компоненты.
— Вот. Компоненты — это они любят. Готовая коробка им нужна меньше, чем лампа, схема, измерительный прибор и человек, который объяснит, как это работает.
Днём — палуба. Лёня выходил после обеда и стоял у борта. Океан был везде — серый, зелёный, синий, в зависимости от неба. Горизонт не двигался. Чайки кончились на второй день. Дельфины появились на третий — шли рядом с бортом минут двадцать, потом ушли.
На третий день Бейли принёс из салона тонкий листок, сложенный пополам.
— Штейн, смотрите. Свежие новости. Почти свежие.
— Откуда?
— По радио. Передают на корабль, здесь печатают. Цивилизация: теперь от газет нельзя скрыться даже посреди Атлантики.
Листок пах типографской краской и морской сыростью. Наверху было набрано: Daily Mail Atlantic Edition. Ниже — новости короткими колонками, обрывки мира, пойманные в эфире.
— Вот, послушайте. Секта адвентистов в Бостоне предвидит всемирный потоп. Строят современный ковчег. Роскошный. И — внимание, это по вашей части, — с радиоаппаратурой.
— С радиоаппаратурой?
— С полным комплектом. Передатчик, приёмник, антенна. Всё.
— И с кем они собираются обмениваться радиосообщениями?
Бейли засмеялся.
— Очевидно, — сказал Крауч, не поднимая глаз от супа, — с другими ковчегами.
Это были первые слова, которые Крауч произнёс за три дня.
На четвёртый день, вечером, Бейли достал из чемодана фляжку.
— Виски. Контрабандный. Не скажете капитану?
— Не скажу.
Они сидели в каюте, пили по глотку, и Бейли рассказывал про Кливленд: жену, двоих детей, дом с верандой, газон, который нужно стричь по субботам.
— А у вас? — спросил Бейли. — Семья?
— Нет. Один.
— Совсем один?
— Магазин. Кот на подоконнике. По четвергам — гости.
Бейли покачал головой.
— Молодой человек один в Бруклине. С котом. Это не жизнь. Это — черновик.
Лёня усмехнулся. Не стал объяснять, что черновик его устраивает. Или устраивал — до позапрошлого четверга.
На шестой день утром на горизонте появилась полоска. Земля.
Плимут был сначала не городом, а запахом: уголь, мокрый камень, портовая вода. Часть пассажиров сошла. Англичанин Крауч собрал свой маленький чемодан, пожал Бейли руку, Лёне кивнул и исчез среди людей так же тихо, как сидел за столом.
Бейли остался.
— У меня сначала Лондон, — сказал он. — Два дня с представительством, три ужина с людьми, которые считают, что Америка — это место, где деньги растут на деревьях. Потом Гамбург. Немцы хотя бы понимают машинки.
— А я сойду в Гавре.
— Через Францию?
— Через Францию. Потом Париж, Берлин, Стокгольм, Хельсинки.
Бейли присвистнул.
— Звучит как маршрут человека, который поссорился с расписанием.
— Наоборот. Я ему полностью доверяю.
— Зря. — Расписания, мистер Штейн, как правительства: обещают больше, чем могут выполнить.
Пароход пошёл дальше — через Ла-Манш. К вечеру показался французский берег: плоский, серый, с маяком и длинной линией мола.
У трапа Бейли протянул руку.
— Удачи с вашими русскими лампами.
— Удачи с английскими ужинами.
Лёня сошёл на пристань один. На камне пахло рыбой, углём и мокрой верёвкой. За спиной остался пароход, Бейли, английские ужины, американские разговоры и всё, что можно было назвать обычной деловой поездкой.
Он взял чемодан и пошёл к таможне.